Исходя из тех же предпосылок, Троцкий сделал противоположные выводы. Он утверждал, что пролетариат, захватив временную власть в государстве, под внутренним давлением революции переступит границы среднего класса и демократии рабочих и посягнет на собственность капиталистов. Революцию нельзя заключить в искусственно очерченные границы; она может только распространяться. Взаимодействие русского и западноевропейского пролетариата даст возможность русским рабочим не только захватить власть, но и сделать первые шаги к социализму. «Без прямой государственной поддержки европейского пролетариата рабочий класс России не сможет удержаться у власти и превратить свое временное господство в длительную социалистическую диктатуру. В этом нельзя сомневаться ни одной минуты. Но с другой стороны, нельзя сомневаться и в том, что социалистическая революция на Западе позволит нам непосредственно и прямо превратить временное господство рабочего класса в социалистическую диктатуру»137.
Гельфанд не мог согласиться с такой трактовкой революции. У него вполне хватало мужества и понимания, чтобы сделать радикальные выводы из сформулированных им посылок. Его нежелание поддержать Троцкого можно расценить как сомнение в революционном потенциале западноевропейского пролетариата. Он считал, что Троцкий слишком много ждет от поддержки западного пролетариата, поскольку лучше Троцкого понимал, что можно ждать от немецкой партии. В то же время, в отличие от Троцкого, больше интересовавшегося революционной деятельностью, Гельфанд доскольно изучил технические и экономические условия, необходимые для успешного установления социалистической экономики. Для него социализм означал преобразование, а не создание индустриального государства. Он особо подчеркивал международное значение капитализма. Но его концепция партии, способной построить социализм, не имела ничего общего с представлением русских о партии революционной элиты. По мнению Гельфанда, немецкое движение было наиболее подходящим с точки зрения строительства будущего: дисциплинированная массовая партия, профсоюзы и кооперативы. Он сомневался, что отсталая Россия докажет свое политическое превосходство.
Разногласия в отношении теории перманентной революции положили конец интеллектуальной дружбе Гельфанда и Троцкого. Поначалу они тщательно скрывали возникшие между ними противоречия: по прежнему шли своим путем между двумя русскими фракциями и не собирались выносить свои разногласия на всеобщее обозрение. Когда в конце года Троцкий уехал в Вену, ссору отложили, но не забыли. Они закончили спор спустя десять лет, в условиях, которые в 1907 году еще не могли себе даже представить.
Доброжелательный прием, оказанный немецкими товарищами, помог Гельфанду определить свое положение. Теперь у него не осталось сомнений, что его место в европейском социалистическом движении. Не было никакого смысла следом за Троцким возвращаться в русскую организацию; хватит с него матери родины и бывших соотечественников. Колесо истории застряло в России; исторический процесс будет разворачиваться на Западе. Он вновь стал испытывать антипатию к эмигрантам. Высокомерно, тщательно обдумывая слова, он отклонил несколько предложений принять участие в русской эмигрантской журналистике. Эмигранты не должны были откликнуться на требования массового движения, и Гельфанд был уверен, что они опять впадут в состояние хаотического отсутствия единства. Он обвинил меньшевистских редакторов из «Голоса социал демократа» в том, что они отвергают принципы классовой борьбы. По этой причине он не собирается писать статьи в их газету, а удовольствуется «ролью наблюдателя» и будет главным образом работать на немецкую партию138.
В начале осени Гельфанд и Троцкий вернулись в Германию, а Седова уехала за сыном в Россию. Гельфанд взялся познакомить друга с немецким социалистическим движением. Он представил Троцкого Карлу Каутскому; к явному неудовольствию Ленина, Троцкий стал корреспондентом Neue Zeit и Vorwarts. Троцкого обрадовало радушие немецких товарищей, но он не мог поселиться в Берлине. Атмосфера в партии была, с его точки зрения, чересчур мелкобуржуазной. Он уважал Каутского как крупного специалиста в области марксизма, но ему наскучили книги немецких теоретиков, самодовольное и самовлюбленное мещанство. Энгельс как то отметил, что мелкобуржуазный, бюргерский дух стал наследственной болезнью немцев.
Тонкий знаток природы мещанства Максим Горький описал впечатление, которое немецкая партия в 1907 году производила на приезжего из России, и собственные впечатления от посещения Берлина:
«За два года, прожитые мною вне родины, обычное самочувствие мое сильно понизилось.
Понижаться оно начало с Берлина, где я видел почти всех крупнейших вождей социал демократии, обедал у Августа Бебеля, сидя рядом с очень толстым Зингером и в среде других, тоже весьма крупных людей. Обедали мы в просторной, уютной квартире, где клетки с канарейками были изящно прикрыты вышитыми салфеточками и на спинках кресел тоже были пришпилены салфеточки, чтобы сидящие не пачкали затылками чехлов. Все вокруг было очень солидно, прочно, все кушали торжественно и торжественно говорили друг другу: «Мальцейт». Слово это было незнакомо мне, но я знал, что французское «маль» по русски значит плохо, немецкое «цейт» – время, вышло: плохое время. Зингер дважды называл Каутского «мой романтик». Бебель с его орлиным носом показался мне человеком немножко самодовольным… Пили рейнское вино и пиво; вино было кислое… о русской революции и партии с. – д. говорили тоже кисловато и снисходительно, а о своей, немецкой партии – очень хорошо! Вообще – все было очень самодовольно, и чувствовалось, что даже стулья довольны тем, что их отягощают столь почтенные мякоти»136.
Усилия Гельфанда продемонстрировать другу наиболее привлекательные стороны немецкого социалистического движения не увенчались успехом. И когда в конце 1907 года полиция начала чинить трудности в получении Троцким вида на жительство, он без всякого сожаления переехал из Берлина в Вену. В последние недели пребывания Троцкого в Германии друзья поняли, что их пути начинают расходиться. Время сформировало характер Троцкого, он стал более независимым. Хотя он по прежнему уважал Гельфанда, теперь понял, что их идеи развиваются в разных направлениях.
Знаменитая теория, разработанная Троцким, теория перманентной революции, стала причиной разногласий между друзьями. Свой проект Троцкий составил в камере Петропавловской крепости; в это время Гельфанд был занят описанием своих приключений в России. Основы теории были почти полностью заимствованы у Гельфанда. В статье «Итоги и перспективы» Троцкий вначале перечислил наиболее важные выводы Гельфанда: социологические и политические причины бессилия среднего класса России, ведущая роль пролетариата, концепция единого мирового рынка, авангардная миссия русского пролетариата в мировой революции.
Гельфанд развил свою концепцию «демократии рабочих», которая должна была стать, как мы уже говорили, фазой развития капитализма. По мнению Гельфанда, революция ни при каких обстоятельствах не могла привести к социализму в России. Это могло произойти только в высокоразвитой в промышленном отношении стране, где большинство населения составляет рабочий класс.
В их отношениях не было романтики, присущей влюбленным, но было взаимопонимание, и они знали, что могут положиться друг на друга.
Когда в начале лета Гельфанд вернулся в Германию, то с удовлетворением отметил, что роль, сыгранная в России, принесла ему немалую популярность. Он был человеком, лично принимавшим участие в революции. Массовые забастовки, вооруженные мятежи, уличные бои, все то, о чем немецкие социалисты только слышали, он видел, принимал в этом участие, руководил. Намного безопаснее было возвести человека, принимавшего участие в революции, в ранг героя и прославлять его в этой роли, чем признать его взгляды или оказать политическую поддержку. Гельфанд не увидел подвоха в проявлении бурного восторга немецких товарищей.
Он был искренне рад, особенно когда получил определенные выгоды от создавшейся ситуации. Партия великодушно оказала ему поддержку. Старые ссоры и разочарования были забыты; немецкие журналисты радушно приняли Гельфанда в свой круг. Впервые с 1902 года Карл Каутский попросил Гельфанда написать статьи для Neue Zeit. Даже Vorwarts, газета, с которой у него была кровная вражда с середины девяностых, вновь отвела колонку Гельфанду. Прошлое было забыто, во всяком случае в данный момент.
Гельфанд тут же воспользовался блестящей возможностью и запретил редактировать свои статьи. Кроме того, он опять начал выпускать бюллетень «Из мировой политики», прекративший существование в 1905 году. Самый большой успех выпал на долю его книги о русской революции. Книга под названием «В русской Бастилии во время революции» вышла в Дрездене летом 1907 года. Политические события в России в 1905 году были отодвинуты на задний план, освободив место полной приключений и опасностей жизни героя книги, Александра Гельфанда. Автор прекрасно понимал, что большинство его немецких товарищей знали о жизни в тюрьме в основном из мемуаров Казановы, и не жалел красок, описывая ужасы тюремного заточения; повествование заканчивалось его побегом из Сибири.
Книга пользовалась большим успехом, и этот успех был просчитан автором. Она отлично распродавалась и оставила след в социалистической агитации в Германии против царского режима. В этом отношении Гельфанд мог поздравить себя с успехом. Возможно, он понял, что не в состоянии повлиять на внутриполитический курс партии и ему трудно пробудить интерес немецких товарищей к внешней политике, но ему удалось сформировать специфический образ царской России. Эта Россия была оплотом монархической реакции, не поддающимся реформированию. Только революция и только социал демократы могли добиться невозможного. Гельфанд представил немецким товарищам руководителей русской партии. В то время это казалось не важным, но позднее, во время Первой мировой войны, все произошло так, как он предсказывал.
Когда Троцкий вернулся летом 1907 года из Лондона с партийного съезда, он нашел друга в отличном настроении. Оба были рады встрече (Троцкий тоже сбежал из Сибири) и решили вместе провести отпуск. Но в первую очередь Гельфанд позаботился об издании воспоминаний Троцкого о революции. Как и воспоминания Гельфанда, книга Троцкого была издана в Дрездене. Гельфанд и Троцкий с женой, Натальей Седовой, из Дрездена доехали до Саксонии, пересекли границу с Богемией и остановились в небольшой деревне, которую младшие государственные служащие из Австро Венгрии облюбовали в качестве летней резиденции. Они прекрасно проводили время, но кое кого Гельфанду не хватало. Он послал письмо Розе Люксембург с приглашением присоединиться к ним в Богемии. Но его осмотрительная подруга предпочла остаться в Берлине.
Но Гельфанд не считал империализм – в отличие от мнения большинства более поздних исследователей этой проблемы, включая Ленина и Радека, – неизбежным следствием капиталистической системы. Он смотрел на протекционизм134 как на свободно выбранное ограничение, «плату за отступление», пример политической близорукости среднего класса.
Конкурирующие колониальные империи разрушат находящийся в стадии становления мировой рынок, а это, по мнению Гельфанда, был прямой путь к международному катаклизму. «Если торговую политику заменит колониальная политика, это приведет к политическому краху».
Что касается положения Германии, то явную тревогу Гельфанда вызывал тот факт, что в ходе экспансии в Африке и Азии правительство неизбежно натолкнется на враждебное отношение со стороны Британии и Японии. В этой ситуации единственный выход для Германии в альянсе с Россией. Но царская Россия не сможет противостоять внутреннему политическому давлению; в ближайшем будущем она рухнет. И если это приведет к империалистической войне, то Германия окажется в полной изоляции. Тогда Англия, пророчески добавлял Гельфанд, станет злейшим врагом Германии.
Гельфанд внес предложение, как воспрепятствовать такому катастрофическому развитию событий, которое не принесет выгоды ни капитализму, ни социализму. Он выступил в защиту свободной торговли, которая сделает мировой рынок открытым для всех. Социал демократическая партия должна проводить будущую агитацию под лозунгом: «Демократия, объединение Европы, свободная торговля»135, и тогда у нее появится возможность взять инициативу в сфере внешней политики.
Гельфанд, считавший себя великим стратегом, видел свое предназначение в том, чтобы заставить немецких социалистов перейти в наступление. Но ни подбадривание, ни аргументы не могли повлиять на мнение партийных лидеров. Они заняли удобную позицию, и никакая сила в мире не могла заставить их открыто перейти в наступление. В очередной раз Гельфанда низвели в ранг постороннего, теоретика, не пользующегося авторитетом. Ему в резкой форме напомнили, что его отъезд из Германии не способствовал продвижению по партийной линии. У разумного человека это не должно было вызвать удивления.
Как ни странно, но Гельфанд не огорчился. Внешние обстоятельства помогли ему сохранить душевный покой. В Италии он встретил Розу Люксембург, так же как и он приехавшую восстановить силы на озере Лаго ди Гардо. В тот момент встреча с Розой имела для него важное значение: многое изменилось с их последней встречи, когда она навестила его в петербургской тюрьме. После тесного дружеского общения во время революции они оба страдали от чувства одиночества. Они понимали, что их ждет в Германии, и даже, несмотря на то что оба прекрасно знали, как функционирует партийный аппарат, решили продолжать борьбу. Они оба активно занимались политикой, и политика стояла у них на первом месте, но и личные проблемы не обходили их стороной.
Гельфанд оставил вторую жену с сыном в России. Дружба с темпераментной, язвительной, но невероятно женственной Розой позволила ему легко забыть прошлое. Со своей стороны Роза была рада, что нашла в Гельфанде поддержку, сочувствие и понимание. Вскоре после варшавского восстания она разошлась со своим другом Лео Иогихесом (Тышко). Казалось, что с Гельфандом она предпочла иметь более свободные отношения, чем у нее были с Иогихесом. Эти легкие отношения помогли ей выйти из тяжелого душевного кризиса последних месяцев.
Теперь Гельфанд был готов упорно трудиться, но уже в Германии. Он заявил другу, что приехал в Дортмунд, чтобы помочь ему с избирательной кампанией, и ему необходимо надежно спрятаться, дабы не попасться в руки полиции. Хениш был рад помочь Гельфанду. Газета отнимала массу времени, и он был счастлив иметь в помощниках такого человека. Он рассказал только двум ближайшим помощникам, кто поселился в его квартире. За время совместного проживания Хениш лучше узнал Гельфанда и еще больше полюбил его, а тот подружился с детьми Хениша, с удовольствием покупая им подарки. От общения с чужими детьми он, очевидно, получал больше радости, чем от общения с собственными.
Он, естественно, не мог открыто работать на Arbeiterzeitung, поэтому не подписывал свои статьи. В течение восьми недель Гельфанд читал товарищам лекции о положении в России и о внешней политике.
Гельфанд поселился в пансионе под Дюссельдорфом, чтобы изучить выборную систему. В начале 1907 года статья была готова для печати. Статья «Выборы в рейхстаг и рабочий класс» появилась слишком поздно, чтобы социалистическая агитация смогла оказать влияние на федеральном уровне.
Результаты выборов вызвали горькое разочарование партии. Хотя многие проголосовали за социалистов, ряд мандатов был потерян из за неблагоприятных для социалистов результатов голосования в некоторых округах. Социалисты получили голоса, но утратили политическое влияние.
Даже после выборов Гельфанд не считал проблему колониальной политики достаточно важной, чтобы вплотную заняться ее изучением. Гонорар за статью о выборах позволил ему провести две недели в Северной Италии, на озере Лаго ди Гардо. Гельфанд нуждался в отдыхе. После потрясений, пережитых в России, волнений, связанных с выборной кампанией в Германии, он с особой остротой оценил всю прелесть уединения, когда можно было спокойно собраться с мыслями, не испытывая никакого давления извне. Из него не вышло политикана, и теперь он получал удовольствие от написания статей.
Он был одним из первых социалистов, проявивших интерес и осознавших всю важность проблемы, связанной с колониальной политикой. Он с интересом изучал действия великих держав в этой сфере и неоднократно обвинял партию в том, что она не придает значения колониальной экспансии, тем самым предоставляя правительству опасную свободу действий. Исходя из этих посылок, он приступил к созданию собственной теории, собираясь рассмотреть положение на мировом рынке и одновременно разработать план ведения социалистической внешней политики.
В конце 1907 года вышла его книга «Колониальная политика», являвшаяся первым исследованием современного империализма. Она резко отличалась от более поздних работ Рудольфа Хильфердинга132 и Розы Люксембург, которых интересовали в основном экономические причины колониальной экспансии, в то время как Гельфанд основное внимание уделял ее политическим последствиям.
Суть размышлений Гельфанда заключалась в следующем: враждебные отношения могут привести к войне скорее, чем капиталистические противоречия, вынуждавшие великие державы расширять свои территории.
Связь таможенных барьеров и колониализма, по мнению Гельфанда, являлась самым опасным элементом капиталистической внешней политики. Создание таможенных барьеров способствует оттоку капитала из страны; в то же время барьеры выходят за пределы страны, распространяясь на завоеванные территории. В результате этого процесса появляется империалистический организм – «индустриальное государство с колониальной империей»133.
Несмотря на надежды многих социалистов, в особенности тех, кто принимал участие в октябрьских событиях в Санкт Петербурге, ударная волна русской революции не покатилась на Запад. Землетрясение на Востоке пробудило надежды и опасения, но не революционные настроения. Вместо борьбы на баррикадах народы Германии и Австро Венгрии занялись выборами новых представителей в парламент. Тяжелейший внутренний кризис, охвативший Германию в первое десятилетие после ухода Бисмарка, обострился зимой 1906 года. Обстановка в Германии начала накаляться во время проведения избирательной кампании. На передний план вышли два основных вопроса: колониальная политика и противостояние рейхсканцлера Бернхарда фон Бюлова и католической партии «Центр».
В избирательной кампании социал демократам досталась незавидная роль. Партия не хотела и не могла прийти к соглашению с буржуазным «Центром»; ссора в буржуазном лагере в отношении колониальной политики поставила социалистов перед проблемами, на которые марксистская теория не давала однозначных ответов. Должна ли партия открыто выступить против колониальной экспансии? Может ли социализм предложить альтернативную политику?
Руководство партии было не склонно давать прямые ответы на эти вопросы. Оно тщательно избегало высказывать мнение по основным вопросам внешней политики. В результате в партии царила полнейшая неразбериха относительно целей и задач. Рабочие из местных партийных организаций действовали по собственному разумению, подстраивая политику под местные условия.
Гельфанд вовремя вернулся в Германию. Ему были по душе политические волнения, и от границы он направился в Рурскую область. Это было смелое решение. Гельфанд вряд ли легко отделался, если бы попался на территории Рурской области как «нарушивший приказ об изгнании». В то время правительство Германии экстрадировало русских революционеров, и он вполне мог вторично отправиться в Сибирь.
В Дортмунде на друга Гельфанда Конрада Хениша, редактора дортмундской Arbeiterzeitung, свалилась основное бремя избирательной кампании на западе Германии. Хениш был выходцем из семьи прусского государственного служащего: необычное происхождение для левого социалиста. Он примкнул к движению в годы студенчества. Семья, чтобы излечить Хениша от политических пристрастий, поместила его в психиатрическую лечебницу. После выхода из больницы Хениш начал работать в редакции Leipziger Volkszeitung; сначала разносил газеты, а затем сделался помощником редактора. Роза Люксембург и Франц Меринг направляли его первые шаги на журналистском поприще. В середине девяностых в разгар дебатов по аграрному вопросу Хениш впервые встретился с Гельфандом. Молодой человек с таким энтузиазмом принял сторону Гельфанда, что товарищи прозвали его Парвулюсом. В начале ХХ века он переехал в Дортмунд, где оставался до 1910 года, редактируя местную социалистическую газету.
Товарищи считали Хениша активным приверженцем левой группы, сконцентрировавшейся вокруг Парвуса и Люксембург. Коренастый, с ярко рыжей бородой, энергичный Хениш вносил в их политику изрядную долю революционного романтизма. Блудный сын своего класса, он находил особое удовольствие, шествуя в рядах пролетариата – могильщика буржуазии.
В один из пасмурных дней в середине декабря Хениш обнаружил письмо на своем столе в редакции. «Дорогой Хениш, – говорилось в нем, – я скоро навещу тебя. Если будут приходить письма на имя Питера Кляйна, то это мне. До скорой встречи. Но пожалуйста, соблюдай крайнюю осторожность. Всегда твой, Питер»130.
Хениш, конечно, сразу понял, что это за Питер Кляйн. Через несколько дней Гельфанд приехал в Дортмунд; с собой у него был только старый портфель. Хениш был рад, увидев, что друг ничуть не изменился. Гельфанд был бодр и энергичен, словно и не прошел через тюремное заключение. Когда Хениш спросил, как ему удалось выжить в логове льва, Гельфанд скромно ответил в том смысле, что, мол, это такая ерунда, что даже не заслуживает упоминания. Но тут же, вероятно желая продемонстрировать собственное мужество и доставить удовольствие другу, добавил, что не терял зря времени ни в тюрьме, ни во время поездки в Сибирь, ежедневно работал на благо партии, и этим по праву гордится131.
Гельфанду не удалось закончить черновик речи. В конце июля руководителей Совета перевели в гражданскую тюрьму для проведения допросов. Гельфанд смог переправить рукопись на волю, но продолжать работу уже не мог. Он был рад снова встретиться с друзьями, постепенно успокаивался. Вместе с Львом Дейчем Гельфанд стал разрабатывать план побега. На ночь камеры запирали, а днем заключенные свободно общались друг с другом. Роза Люксембург, принимавшая участие в революции в Варшаве и недавно вышедшая на свободу, съездила к друзьям в Санкт Петербург. Она сообщила Каутскому, что «толстяк похудел, но полон энергии»128.
Правительство решило не привлекать к суду членов второго Совета; права предстать перед судом удостоились только руководители первого Совета. Гельфанду не удалось выступить с речью в свою защиту. Он был приговорен к трем годам ссылки в Сибирь. Он не упомянул о приговоре в книге, изданной в следующем в году в Дрездене, так как, вероятно, считал, что приговор в виде трехлетней ссылки в Сибирь не соответствует той роли, которую он сыграл в революции.
Утром 4 сентября 1906 года партия заключенных под конвоем отправилась из Санкт Петербурга в Сибирь, в Туруханск129.
Всего было около пятидесяти человек, большую часть которых составляли уголовники, и в небольшой группе «политических» Гельфанд и Дейч. Гельфанд был очень доволен, что едет с Дейчем; о лучшем спутнике он не мог и мечтать. Они хорошо подготовились к побегу: поддельные паспорта, наличные деньги и адреса местных членов партии. Они не собирались ехать вместе с партией до места назначения.
В Красноярске заключенных должны были посадить на пароход, на котором они по Енисею добрались бы до Туруханска. Дейч отправился за продуктами и уже не вернулся. Гельфанду удалось совершить побег спустя несколько дней. Он подпоил охрану и сбежал вместе с несколькими товарищами. Крестьянин, из местных, провел их по тайге к Красноярску. Станцию тщательно охраняли. Крестьянин купил Гельфанду билет, и он, под видом мужика, сел в поезд, естественно, в третий класс, чтобы смешаться с простым людом; поезд патрулировался вооруженными солдатами. Здесь он был в безопасности, но мучился от жутких запахов своих невольных спутников: адской смеси пота, водки, чеснока. Непосредственный контакт с народом не являлся для Гельфанда источником вдохновения. Проехав наиболее охраняемую часть пути, беглец перебрался к друзьям.
В Санкт Петербурге он вышел из вагона и направился в гостиницу. Несмотря на поддельный паспорт, полиция выследила Гельфанда, но его вовремя предупредили, и, не заходя в гостиницу, он налегке уехал из Санкт Петербурга. Оставаться в России было слишком опасно. В начале ноября с портфелем, забитым рукописями, Гельфанд пересек границу с Германией.
Больше он уже не возвращался на родину.